и ранил его в плечо и предплечье. Журналист был тут же схвачен и впоследствии отдан под суд. Судили его отнюдь не за покушение на убийство, как, быть может, кто-то подумал, а за нарушение общественного порядка, нападение и побои, стрельба же из револьвера была объявлена всего лишь символическим актом.

Понятно, что при таком отношении стороны обвинения ничего серьёзного военному журналисту не грозило. 11 сентября 1908 года он был вчистую оправдан судом и вышел на свободу не только прославившимся на всю Францию, но и весьма разбогатевшим. Сторонники Грегори во время его заключения под стражей устроили сбор средств, которые и передали ему после освобождения.

Вверху: Луи-Винсент-Анхельм Грегори летом 1908 года. Эта фотография распространялась по всей Франции как почтовая открытка. Внизу: Грегори в окружении сотрудников контрразведки после теракта 4 июня 1908 года. Журналиста узнать очень легко — он единственный человек на этом снимке без головного убора. Также на этой фотографии можно видеть начальника контрразведки Целестина Хениона (Celestin Hennion) — он второй справа в чёрном цилиндре.

И вот теперь прославленный 66-летний террорист с претензией на культурное влияние и политический вес совершенно неожиданно возник с весьма скандальным требованием возбудить расследование убийства 10-летней давности. Скрытый мотив этого поступка состоял в том, что в феврале 1909 года истекал срок исковой давности по делам, связанным с убийством, поэтому Луи Грегори, выражаясь метафорически, запрыгивал в последний вагон уходящего поезда. С этой точки зрения резон в его энергичном требовании имелся. Казус, однако, заключался в том, что в своём страстном требовании справедливости и воздаяния Луи фактически открыл «дружественный огонь». Ведь если считать, что Феликса Фора руками Маргариты Штайнхаль убили противники Дрейфуса, то к числу таковых принадлежал и Луи Грегори. Последний являлся как врагом Дрейфуса, в которого даже стрелял, так и президента Фора!

Не могло быть сомнений в том, что действия Грегори диктовались узко корыстным расчётом, а вопрос воздаяния убийцам, даже если таковые и в самом деле существовали, журналиста не интересовал вообще.

Это прекрасно понимал магистратский судья Альбанель (Albanel), в чьи руки попало исковое заявление Грегори. На рассмотрение щекотливого вопроса у него ушло менее суток. Уже утром 17 февраля судья заявил, что отклонил иск Грегори. Последний тут же заверил общественность, что оспорит решение судьи. Он и впрямь подал кассацию в суд высшей инстанции, которая также была отклонена.

Подобный исход следует признать предсказуемым. Политическому истэблишменту Третьей республики независимо от партийной принадлежности танцы с бубном вокруг смерти президента Фора явно надоели, и никто не хотел извлекать на свет старую историю, чреватую самыми неожиданными для всех её современников поворотами.

Разумеется, следователь Андрэ не мог пройти мимо хищения реквизита из «Еврейского театра» в конце мая 1908 года. Об этой истории в своём месте уже рассказывалось. Она была важна в силу того, что защита Маргариты Штайнхаль на предстоящем судебном процессе могла использовать пропажу чёрных балахонов из корзин с актёрской одеждой для обоснования того, что именно в этих украденных облачениях таинственные грабители и заявились в «дом смерти» в ночь на 31 мая. С интервалом в несколько дней — 25 февраля и 2 марта 1909 года — следователь допросил работников «Еврейского театра» Ригеля (Riegel) и Сумара (Sumart). Ранее эти лица не допрашивались. Допрошенные дали практически идентичные показания, согласно которым из коридора «Еврейского театра», в котором стояли корзины с реквизитом, пропали два чёрных платья и ни одной шляпы.

На основании услышанного следователь посчитал, что указанное хищение не имеет ни малейшего отношения к трагедии в переулке Ронсин и пропавшие в театре вещи не использовались при совершении двойного убийства. То, что два преступления были разделены небольшим интервалом времени — менее суток — есть не что иное, как тривиальное совпадение. А совпадения, как хорошо известно, случаются…

8 марта 1909 года Маргарита Штайнхаль вручила следователю особый юридический документ, именовавшийся «требованием временной свободы» или «требованием свободы до суда». Это был французский аналог англо-американского «habeas corpus», особой правовой нормы, призванной ограждать граждан от произвола полицейской власти. Французское процессуальное законодательство предоставляло обвиняемому право требовать освобождения до суда в том случае, если сторона обвинения не сможет доказать необходимость пребывания обвиняемого под стражей. Доказывать такую необходимость следователю надлежало перед особым процессуальным судьёй, незнакомым с ходом дела, как правило, это был обычный дежурный судья территориального судебного присутствия.

Андрэ без особых затруднений доказал необходимость содержания обвиняемой под стражей, и требование Маргариты было отклонено. Решение следовало признать ожидаемым, ни один судья во Франции не отпустил бы эту женщину на свободу, учитывая тот ажиотажный интерес, что вызывало двойное убийство в тупике Ронсин, и тяжесть выдвинутых против Маргариты обвинений.

11 марта следователь Андрэ допросил Реми Куйяра. Последний сообщил, что утром 31 мая 1908 года Маргарита Штайнхаль лишь имитировала прострацию, а в действительности сохраняла полное самообладание. Куйяр явился свидетелем того, как оставшись на несколько минут без общества полицейских, Маргарита, якобы шокированная и не управлявшая собой, бодро вскочила с кровати и бросилась к телефону. Она сделала непродолжительный телефонный звонок, после чего вернулась обратно в кровать и продолжила симулировать нервное расстройство.

Показания Куйяра были точны. Следователь знал, что Маргарита Штайнхаль действительно разговаривала по телефону утром 31 мая через несколько часов после того, как стало известно о преступлении. Её собеседником являлся Морис Бордерель, о чём последний и рассказал ещё в последний день ноября предыдущего года. Показания камердинера были важны в качестве прекрасной иллюстрации лживости обвиняемой и её попыток предстать жертвой, каковой в действительности она не являлась. И попытки такого рода предпринимались ею с первых часов расследования! Куйяр должен был стать одним из самых ценных свидетелей обвинения, и Маргарита Штайнхаль, оклеветав этого человека и отправив его на неделю в тюрьму, допустила бо-о-о-ольшую ошибку.

Последний — 11-ый по счёту — допрос Маргариты Штайнхаль следователем Андрэ был проведён 13 марта 1909 года. В ходе него следователь допустил несколько ироничных комментариев, призванных продемонстрировать обвиняемой очевидную надуманность той версии событий, которую Маргарита пыталась отстаивать. Процитируем слова Андрэ — они намного интереснее тех глупостей, что раз за разом повторяла Штайнхаль: «Ваша история о четырёх персонажах в чёрных мантиях сохраняет всю романтическую неправдоподобность и невероятность, что лишь подчёркивается фантастическим замыслом преступников маскировать одежду, но не лица, рискуя запутаться в складках одежды при проведении самых тонких криминальных манипуляций» («Your story of the four personages in the black gowns retains all its romantic unlikeliness and incredibility emphasised by the fantastic idea of criminals, who, in their inexplicable plan to mask their clothes and not their faces, decided to entangle themselves, when carrying out the most delicate criminal operations, in the pampering folds of gowns»)

И ещё